YouTube-канал

Место для рекламодателей

Форма входа

Логин:
Пароль:

Категории раздела

Романы [4]
Рассказы и повести [2]
Поэзия [2]
Философия [10]
Философские труды и статьи.
Религия [3]
Работы религиозно-нравственного характера
История [5]

Поиск

Заработок

Друзья сайта

  • Заказать работу
  • Статистика

                       Uptime. Мониторинг сайтов и серверов.                    Яндекс цитирования            

    Онлайн всего: 1
    Гостей: 1
    Пользователей: 0

    У Петровича

    Литература. Статьи.

    Заказать статью

    Главная » Статьи » Литература » Романы

    «Пятый угол Вселенной» Глава первая (3)

         Понимаете, я, как напьюсь, так обязательно в кого-нибудь влюбляюсь, а как протрезвею, так сразу и разлюблю. У старины Фрейда есть сему парадоксу научное объяснение, что-то там о половом и подсознательном…. Мы с Петюней целый вечер в нашем «балке» об этом читали, только не совсем всё поняли: то ли терпения не хватило, то ли водки. Но не это главное. Главное то, что из-за этой «фрейдистской влюбляемости» постоянно оказываешься, ну, в совершенно дурацких ситуациях. Представляете, просыпаюсь я как-то раненько утречком, а в трех сантиметрах от меня бабуля лет пятьдесяти, захлебываясь от счастья и пронзая весь мой страдающий с похмелья организм струей гремучего перегара, сквозь выбитые (мной, как потом оказалось) два передние зуба, упорно и неумолимо, как асфальтовый каток, лезет целоваться. О, муки смертные! Я обблевал тогда весь земной шар и до сих пор удивляюсь, как не умер?

          А в тот вечер, представляете, как отрезало. Нет, не то что я не влюбился. Тут-то уж я себя знаю, влюбился, но… не так. Вернее, влюбился, но не захотел, или, еще вернее: влюбился, захотел, но не сейчас.

          Она прижалась ко мне правой половиной спины, скинув туфли и усевшись на грациозно изогнутые буквой зет ноги. Пушистый завиток волос около ее полупрозрачной ушной раковинки касался моей щеки и нежно щекотал её. Руку я опустил на ее грудь и «случайно» забыл там, но, ощущая кончиками пальцев упругость ее соска, у меня, как это ни странно, ничего не возникало. Собственно, я был погружен в такую чувственную истому, что, пожалуй, и не хотел, чтобы что-нибудь там возникало.

          Вам когда-нибудь попадался волос в тарелке с супом, причем так, чтобы вы его не заметили и сглотнули? А? Да, а потом медленно, как шланг во время желудочного зондирования, из себя его вытаскивали? Кому попадался, тот наверняка знает, что это за радость вселенская, и удовольствие. Но я тогда, вдыхая этот снежный, слегка отдающий мятой и табаком, аромат ее волос, был готов сожрать их целую тарелку. Клянусь, прямо так, как итальянцы жрут спагетти, наматывая их на вилку. Да, да, был готов - вот вам крест - и даже без всякого соуса.

          Мы вдруг разучились говорить. Да что там говорить, я и слов-то никаких, кроме мычания, вспомнить не мог, только дышал ее тоненько-тоненько, чтобы не спугнуть, а эта дура, радистка Паша, усевшись слева, рассказывала, какая Савочка хорошая, как ее все любят. А мне хотелось крикнуть ей то же самое, что прокричал сжигаемый реформатор, мужественный Ян Гус добродетельной бабульке, подкидывающей сушнячок в плохо разгоревшийся под ним костер: «О, святая простота»! Какие, на фиг, дровишки!? Меня уже сотней огнетушителей не зальешь! Не найдешь ты столько огнетушителей, от Черского до самого Мурманска, чтобы меня потушить.

          Вечер, тем не менее, уже вступал в половую фазу. На вечерах всегда так. Первой фазой идет застолье, второй - танцы, и, если все это дело не прерывается межфазовым мордобоем, то за этим обязательно наступает половая фаза. Правда, для тех, кто рождены пить, она становится фазой последних алкогольных бдений.

          Геодезисты поделили Беллу и вторую радистку Катю, Маруся поделил выпивку на восемь стаканов, и, сам на сам, наслаждался третьей порцией, а мой верный Петюня, с сожалением утерев слюни после призывных взглядов на Ксаверию, переключился на другие кандидатуры. Окинув орлиным взором пустеющие морские дали и редеющий женский контингент, он взял на абордаж библиотекаршу. Прицепившись к ней всеми своими абордажными крючьями, словно пиратский бриг к испанскому галеону, он таскался за ней, не отцепляясь, то в кухню, то в комнату. Таня «два б» пьяно хохотала, показывая остренькие, как сколки разбитой бутылки, маленькие зубки и послушно поворачивалась и так, и эдак, чтобы этому кобелю удобнее было ее лапать. Они долго и мучительно страдали вдвоем, притыкаясь то на кухне, то в крохотном коридорчике и неизлитая страсть начала вытекать у них отовсюду, а они стыдливо, украдкой вытирали ее с дрожащих губ, вспотевших ладоней и покрасневших щек.

          И посмотрел я в ее блестящие в сполохах елочной гирлянды глаза и что-то такое почувствовал…. Словно некий приказ. Даже, скажу вам, не некий, а такой, какой кричат командиры, поднимая в атаку залегшую под огнем роту: Впе-е-ред!

          Вот это я даю! Ну, прямо по-восточному…. Новая Шeхерезада: «…и посмотрел он в ее глаза… и почувствовал он». А, может, ни хрена подобного и не было, а только то и было, что взял ее за руку, пьяно приподнялся и потащил за собой, как речной буксир баржу с песком, - пошла, мол, голубушка. И она, умница моя греческая, как-то сразу встала и пошла, не отпуская моей руки, прямо в прихожую, где мы долго, пошатываясь и поддерживая друг друга, одевались, а потом, как в доброй старой Англии, не прощаясь, нырнули в полярную ночь.

          Стоп! Тут опять необходимо отступление. Вот ведь бред какой! Терпеть не могу отступлений! И слово-то само - дурацкое. Получается, пер, пер вперед, и - на тебе, бабушка, Юрьев день, отступление.

          Думал, думал, а вперед здесь как-то не получается, потому что, если тут вперед, то все покатится по накатанной дорожке лирической трагедии, а я пока не Достоевский и даже не Маргарет Митчелл. Итак, назад!

          Писать с чужих слов - дело последнее, но я тут вынужден применить «coup de maitre», как говорят задаваки французы, и занафталинить путаный и жалостливый Петюнин рассказ в собственную интерпретацию:

          Помаявшись и потыкавшись между парами, как зрители, опоздавшие на сеанс в переполненном кинотеатре, наш полярный Казанова с партнершей не придумали ничего лучше, как удалиться от нескромных взоров в теплицу на улице. Слово «теплица» можно смело заменить на «морозильник», чтобы оно никого не вводило в заблуждение. По весне в этих теплицах аборигены пытаются выращивать зелень. Это такой деревянный каркасик, обтянутый пленкой, с небольшой железной печуркой и дощатыми настилами для земли. В качестве гнездышка любви он вполне равнозначен сугробу. Но, так или этак, именно в теплицу утащил Петюня истекающую страстью Танюшу.

          Включив свет, чтобы не запинаться о доски, они пробрались в самый угол к железной печке. «Дамоклов меч» случайности. Судьба. Кожаные американские штаны, Петюнина гордость. Вот составляющие его страдания и унижения.

          Танюша не моржиха, а нормальная советская библиотекарша, поэтому, замерзая, она, естественно, начала немного торопиться и ручками быстренько ощупала Петюнин аппарат. Аппарат оказался в порядке и полностью готов к употреблению. Чтобы выпустить его на волю и создать оперативный простор, Татьяна резко дернула вниз фирменную стальную застежку и дико прищемила, я так и не разобрался, то ли сам аппарат, то ли его принадлежности. Петя такое поначалу стерпел и только тихо охнул, что библиотекаршей было воспринято как выражение еще большего нетерпения и страсти, и она еще сильней рванула непонятно почему заклинившую застежку. Тут уже Петюня взревел как пароход на дебаркадере, и попытался спасти то, что еще у него оставалось. Он резко рванулся в сторону, но поскользнулся на замерзшем полу и, теряя равновесие, ухватился за печную трубу. В этот момент, освобожденный из штанов аппарат, не обладая зрением, плотненько, самым кончиком, приложился к прокаленной морозом печке. Петюня заскулил. Даже дети знают, что такое прислоненный к морозному железу язык. Танечка, наконец осознав размеры и смысл трагедии, стала испуганно успокаивать подвывавшего «Дон Жуана». «Подуй»,- всхлипывая, попросил «дон». «Куда»?- спросила библиотекарша, не поняв, и впервые попав в подобную ситуацию. «Туда, туда»,- простонал несостоявшийся любовник: «Може оттает». Наконец, все сообразив, Танюша быстро нагнулась и принялась искренне дуть.

          В это время, услышав Петины завывания и видя свет в теплице, туда заглянул вышедший на улицу отлить пьяный в дым Маруся. Долго, пьяно и пристально разглядывал он Татьяну, склонившую голову над расстегнутыми Петюниными штанами и понял все как-то неправильно, потому что, покачавшись, произнес: «С-а-абсем некоросо, однако. Све-е-ета сачем ключали»? Выключил свет, закрыл дверь и пошел себе допивать. «Воды»! - умирал вместе с аппаратом Петюня, - «Теплой водички, быстрей, быстрей»! Вконец перепуганная библиотекарша, как серна, ломанулась в дом, и от испуга или сдуру схватила со стола только что снятый с плиты чайник. Опрометью метнулась она назад и, под занавес, вылила на примороженное почти крутой кипяток.

          Петюня потом искренне клялся, что последний его вопль слышали все белые медведи от Диксона до СП-12.

          А мы с гречанкой уходили, пьяные, в стылую полярную ночь на одинокую звезду, пиная смерзшиеся комья снега, шатаясь и хохоча, и скверна, вываливаясь из-под нашей одежды, разлеталась вместе с этими комьями во все стороны.

          Про любовь мы, кажется, уже упоминали. Чувство это непонятное, а посему вызывает некоторые опасения. Я всегда боялся говорить его женщинам и, нужно сказать, совершенно правильно боялся. Женщина принимает это слово из уст мужчины как кассирша - залог в ломбарде, - так, вы нам эти часы, а мы вам - свою промежность. Ребята, это унижает. Вот, когда женщина, извиваясь и крича, перейдя из промежуточного человеческого состояния, в свое исконно животное, царапаясь, тянет тебя на себя, не требуя никаких клятв, а потом, умиротворенная и тихая, благодарно по-матерински тебя облизывает, вот тогда можешь ей верить, а можешь и не верить. Вдруг это у нее гиперсексуальность и час назад она точно так же извивалась под кем-то другим. Не знаю!

          Займемся анализом. Если взять область практической истории, то из-за любви к женщине там происходили одни только гадости - войны и убийства, предательства и унижения, кровь и смерть. Нужно начинать с «ранья», как говорит Владанчик, и снова окунуться в мифы. Что говорят нам мифы? Мифы говорят, что, чем больше бог перетрахал, тем он зна­менитей. О женском непостоянстве мифы тоже упоминают: «…Перун и Велес влюбились в прекрасную Диву-Додолу. Но Дива предпочла Перуна, а Велеса отвергла…

          …Впрочем, потом Велес все же сумел соблазнить Диву и она родила от него Ярилу». Вы видите. Этот мифологический промискуитет перекочевал в область документальной истории и троянский царевич Парис «свистнув» супругу спартанского царя, поимел десятилетнюю головную боль в виде Троянской войны. Погибающие в течение десяти лет троянские воины и герои имели все основания кричать: «Ребята, караул, за п…у погибаем!

          Из исторического анализа становится ясно, что, чем менее высокое положение занимает субъект любви, тем меньше вреда он приносит окружающим. Следовательно, мне любить никого не возбраняется, и вред сиим чувством я могу принести только себе в виде венерического заболевания. Литературный анализ любви не дал мне ничего нового, а только всё совершенно запутал, прояснив единственное: любовь не может иметь объективного определения, так как субъективна в основе.

          Вообще, ну ее к Буре Яге, эту любовь. Я вам лучше расскажу, как у нас там все было дальше.

          Когда на нас опрокинулось небо вместе с северным сиянием, а, если точнее, то это мы опрокинулись в придорожный сугроб, я не думал о какой-то там любви или еще какой хреновине, я вообще ни о чем не думал. Я видел морозные облачка, срывающиеся с ее губ, когда она едва слышно шептала: «А давай замерзнем здесь, а? - и начала говорить быстро-быстро: ну, давай прямо вот так, вдвоем, нет, подожди, молчи… Это приятно, да, я слышала. И будем лежать здесь долго-долго, тысячу лет, - и тут же, без всякого перехода, - Андрюша, а скажи, Бог есть»? «Есть», - сказал я сразу и похлопал себя по ширинке. Она некрасиво, пьяно скривила губы и обиженно пробормотала: «А, все вы какие-то не такие». Вот когда у меня внутри что-то щелкнуло, по коже побежал озноб и я, вытаивая губами капельки с заиндевевших ресниц, начал «отлетать», растворяясь в ней. Дыхание стало единым, и казалось, что покрытый льдинками воротник шубы холодит не ее, а мою щеку. Сколько мы там лежали - я сверху, она снизу - неясно. Лет десять-двенадцать, по крайней мере, мне так показалось. Наконец она тяжело вздохнула, как будто прощалась с чем-то дорогим, открыла глаза и почти трезво сказала: «Ты что, в самом деле, меня сюда замерзать привел?»

           И мы встали, стряхнули налипший снег и снова пошли в темноту, навстречу звезде, а сзади постепенно утихали пьяные вопли, женский визг и выстрелы, и неизвестно было, сколько бичей зароются на этом празднике обновления (по своей или чужой воле) в сугробы у отвалов и появятся только весной вместе с первыми подснежниками.

          Мы долго еще шли молча, и я внутренне плакал, ибо уже тогда не понимал, что это за мужчина, который плачет внешне? Мороз студеным жалом высасывал из меня сентиментальность, но она все появлялась и появлялась. Мне вдруг захотелось к маме, и я жался к ее шубе, как кутенок к сучьему боку, далеко под ворохом шкур угадывая контуры ее тепла.

        gena  «Слушай, ты спросила, есть ли Бог», - и я рассказал ей. Я рассказал, что точно я не знаю, и что сам обращался к нему один-единственный раз (все-таки это свинство - беспокоить Господа по пустякам), когда в девятом классе мы с моим школьным другом Тимпсоном пошли на охоту за куропатками. «Сквайр» Тимпсон, помнится, тоже тогда спросил меня о религии. Как, мол, насчет того кипящего масла, в котором всех грешников после смерти намереваются жарить. Я сказал тогда, что глагол «жарить» употребляется исключительно в двух случаях: жарят либо еду, либо баб. Еще я рассказал ей, что на этой же охоте, когда мы с дружком разошлись, я провалился в скальный, промерзший, заброшенный шурф, метра в три глубиной. Сидел там почти сутки, выстреливая каждый час по патрону, а когда их осталось ровно два, вот тогда-то и воззвал к Богу. О…!!! Как я к нему тогда воззвал?! Даже несуществующий, он должен был бы услышать. Я плакал и молился тут же придуманными молитвами, я давал такие обещания. О, какие я давал обещания…! Но Он был нем! Зато, когда я выстрелил предпоследний патрон, над краем шурфа показалась удивленная узкоокая физиономия и что-то спросила меня по-якутски. Это оказался пастух-оленевод, «случайно» проезжавший мимо по весеннему перегону. Зароки и обещания, которые тогда давал, я ей не перечислил, так как все равно их не выполнил.

          Наконец эта изрытая траками бульдозеров «дорога жизни» привела нас к балку, «скорбной нашей юдоли», как выражался мой друг. Когда-нибудь я напишу небольшой, страниц на триста, трактат о балках, в котором расскажу, какое говно создавали все эти наши СевЖилДорСтройСрань и.т.д., институты вместо передвижного жилья для тружеников Крайнего Севера. А тогда лично мне хотелось собрать директоров всех этих институтов и поселить на одну зимовку в созданный ими балок, а потом, по весне, откопать, бросить в лично выбитый шурф, завалить бульдозером и на этом надгробье слабать рок-н-ролл.

          Наш с Петюней балок мы переделывали полгода, а если по большому счету, то строили его заново, зато теперь там можно было существовать, правда, с вечера - раздеваясь догола, а к утру - сдалбливая намерзший в углах лед. Но главной достопримечательностью «десятки» (наша с Петюней бригада - десятый километр - именовалась «десяткой»), конечно же, была баня. О нашей бане ходили легенды по всему ГОКу, и, видит Бог, она того стоила. Каждую досточку, каждый камешек, из которых она строилась, мы с Петрухой разве что не облизывали.

          В те былинные времена на Северах отсутствовало телевидение. Это был такой праздник! Все гадости нужно было придумывать самим, а не обезъянничать с голубого экрана. Это было творчество. Сегодня массажная сауна - верх блаженства для «крутых». По всем каналам, десять раз на дню, во всех кинофильмах, сериалах, рекламах, развлекалках. Какое убожество! Мы с Петюней и двадцать лет назад это знали, а до нас и древние римляне. Но мы, по крайней мере, избегали ЭТО делать «колхозом», оставляя для души толику интимного, подразумевая, что, если сношаться всем вместе можно, то почему бы всем вместе не сесть покакать?

          Мы пришли. Я затопил баню. Там была такая хитренькая штучка, сделанная из обыкновенной форсунки, которая могла за час раскалить нашу крохотную баньку. Баня топилась, печь в балке топилась, а мы, вытащив НЗ спирта, делали неразбавленные глоточки, обжигающие пересыхающую глотку. Она мило раскраснелась, а мне, черт подери, бешено хотелось ее трогать. Ну, бзик есть бзик. Я подходил к ней и «случайно» прикасался: то пальцами к её волосам, то коленом к ее ногам, то щекой к кофточке. При одной только кощунственной мысли, что ее можно вот так взять и раздеть, становилось и сладко и страшно, и жарко, и еще, почему-то, грустно. Как? Мне самому расстегнуть эту прозрачную темницу и выпустить их, нежных, на волю? Мне медленно стянуть эти шерстяные колготки!? Немыслимо! А она это все понимала, как дважды два. Вечный женский «изврат» - садизм на грани допустимого: «Ну, ну… маленький, успокойся»,- а сама кладет ручку прямо ТУДА. Я что-то пыжусь, напрягаюсь и всё без толку. Ноль, он и в Африке ноль. «Ну, вмазал лишку, ну, волнуюсь»,- это я себе, как успокоительное. А она пускает себе колечки дыма, глубоко затягиваясь «беломориной», (искуство, кстати сказать, на сегодняшний день почти утерянное) и поглядывает снисходительно и понимающе. Представляете? Губки овальчиком - обалдеть как сексуально, и язычок, толкающий эти колечки. Всё! Я тогда понял, как должно пахнуть от желанной женщины: слегка спиртным и табаком, чуть сильнее косметикой, настоянной на снегу и морозе, и очень сильно желанием, замаскированным под равнодушие. Ни один Диор такого запаха пока не изобрел.

          Чем ближе дело продвигалось к бане, тем больше я нервничал, и тем спокойней становилась она. А все оказалось так мило и просто, как в любом заурядном борделе. Впрочем, в те времена бордель был событием далеко не заурядным.

          - Помоги, - коротко бросила она, поворачиваясь спиной и снимая кофточку. Лифчик был прозрачен, иностранен и с непостижимыми застежками. Я бился с ними, как Геракл с Лернейской гидрой, вместо расстегнутого оставалась еще масса не расстегнутого: какие-то крючочки, петельки и прочая мура. Ура мне, - я справился! Лифчик что-то писк­нул, обвисая крыльями, и жалобно шмякнулся о спинку стула, а я думал: «Ну, вот, всё! Если она сейчас повернется, то я возьму, и онемею», - а она повернулась себе, колыхнув завораживающе тяжелым, и говорит: «Ну, что, идем в твою хваленую баню»?

          Я понял тогда это женское начало, эту опытность, эту тайну своего предназначения, своего превосходства перед нами, тайну тонкого чувства неповторимости своей и до сих пор не могу понять смысла эмансипации.

          Она присела на лавочку в предбаннике и места там хватило ровно настолько, чтобы я опустился перед нею на корточки, и попытался дать ей понять, что я тут не только вроде мебели: «Я тебя раздену»?

          - Ну, - сказала она и более ничего, кроме этого самого «ну», и поощряющего и предупредительного. И вот, я тянул вниз эти колготки, оставившие на небольшой складочке красную полоску от резинки, тянул их вместе с трусиками, скрывавшими завитушки лобка, - этакую меховую рукавичку, куда тут же руку и хотелось сунуть. Руку она перехватила, сказав: «Рано». Встала так, что крохотная родинка у основания ноги как раз оказалась у меня перед самыми глазами, секунду помедлила, потом, взъерошив мне шевелюру, согнула ногу и отодвинула меня. Я от неожиданности оказался на заднице, а она уже зашла в баню.

          Потом с полчаса был только ее зад - не звонкая, как теннисный мячик, девичья попка, а восхитительный зад красивой женщины. Она лежала на животе и я парил ее по всем правилам классического парения. Я нагнетал стланниковым пышным веником пронзающе огненные вихри, прижимал этот веник к ее спине и медленно стягивал вниз, к своему взгляду, застрявшему между канавкой ягодиц. Когда?! Этот вопрос терзал меня больше, чем вопрос «Что делать?» всю российскую интеллигенцию на протяжение последних столетий. Я возбуждался и остывал сто восемьдесят три раза, ну, может, чуть меньше. Я задыхался от елового запаха пара, от сжигающего предчувствия удовольствия, может быть, более острого, чем само удовольствие.

          Откуда нужно начинать ласкать женщину? Ну, если строго академически, то это по-разному, смотря кто попался. Мне все-таки кажется - снизу, то есть с ног. Женских ног я повидал на своем веку достаточно. Перецеловал еще больше, потому что некоторые приходилось целовать в темноте, но такого совершенства, пожалуй, больше так и не встретил. Ножка северной женщины - ножка исключительно особая. Этому есть совершенно обыденные причины. Она всегда мягко укрыта, но одновременно и холодна, она не может быть стоптана или поранена, она не знает цыпок и шелушения, а тем более - мозолей, она совершенна по форме, она пахнет молодой оленьей шкуркой.

          Все это я видел своими глазами. Её стройная лодыжка лежала на моем плече и сквозь прозрачную кожу я наблюдал за разбегающимися от косточки венками. Она же, лениво шевеля большим пальчиком, почесывала у меня за ухом. В перспективу ноги я старался не смотреть, так как, кажется, уже говорил, что был целомудрен до омерзения. Впрочем, вру, скорее, я старался показать, что я стараюсь не смотреть.

          Как сказал Миг Джаггер своей супружнице, снявшейся в «Плейбое»: «Дура, им плевать на твое красивое тело, больше всего они хотят увидеть, что у тебя между ног».

          По большому счету, Джаггер прав. Ну, никуда от этого не денешься. Тайна притягивает, манит, дико разочаровывает и снова манит.

          Ноги она не брила и это было здорово. Целовать бритые женские ноги, закрыв глаза, это то же самое, что целоваться с бритым мужиком, а педерастом я себя и представить не могу. Целую каждый ее пальчик, а она тихо вздрагивает от каждого прикосновения, и я чувствую языком эти нежнейшие волоски на голени, а она начинает всхлипывать и извиваться всем своим телом, даже не телом, а всем своим существом, всей своей кошачьей женской натурой.

          О, мы задолго до Матвеева продумали и отрепетировали сцены фильма, правда с несколько другим названием «Любить по-французски», потом «Любить по-французски 2» и «Любить по-французски 3».

          Она была вкусной и тающей, как воздушное пирожное, она была и покорной и временами грубой, как эсэсовский фельдфебель. Ее язык изводил меня до полнейшего исступления и тут же остужал, призывая на помощь дерзкие зубки. Я не знал почти ничего. Она знала все. Откуда!? Оттуда, из пещеры с саблезубым тигром, оттуда, где это было каждый раз, как последний. От дочери Владычицы моря и бога Солнца Ра-Рады.

          «Поласкай здесь», - говорила она прерывающимся, посаженным голосом, и было совершенно ясно, что, если не подчиниться, она схватит с каменки раскаленный булыжник и разобьет тебе башку. Я столько раз чувствовал, что взрываюсь, из-за чего и потерял этому счет. Я попадал в цель, как бронебойный снаряд, и тут же спускал, как лопнувшая камера. Из меня высасывали жизнь. Она истекала, как кровь из перерезанной вены в горячей ванне. И страшно, и дико, и восхитительно!

          «Голодные души уходят голодными»,- сказал когда-то Вася Кандинский. Я тут не буду объяснять, кто такой этот Вася, и по какому поводу он так выразился. Главное, насыщаясь ею, я оставался голодным и снова кидался на нее при каждом удобном случае. О, как это опустошает физически! Дух становится невесомым и кажется вот-вот покинет облегченную бренность.

          У кого-то из зарубежных классиков, не помню, то ли у Стендаля, то ли у Золя, есть в романе сцена, где герой и героиня вместе умирают при совокуплении. «Ого! - думал я до этих событий, - больная фантазия у этих самых, то ли Стендаля, то ли Золя». - А тут мне вдруг подумалось: «Черт подери, а почему бы и нет»?

          «Крас-с-иво»! - восклицала она после каждого раза. Это было одно из любимых ее слов. Второе любимое слово было нецензурным. «В п……у», - говорила она, презрительно дернув губкой. Я заикнусь, что, мол, холодно. А она закурит, пустит тоненькую струйку дыма, и, слегка скривившись: «А…, в п…у»! И действительно кажется, что в п…у.

          Мы провели восхитительную рождественскую неделю. Петюню я изгнал к геологам, и он понимающе изгнался лечить аппарат. А потом она собралась и ушла, сказав, что она не последняя тварь, и не желает питаться младенцами. На младенца я обиделся и наговорил ей тоже много лишнего.

          horses

    Природа не терпит пустоты и кобыла у меня тут же, после её ухода, и появилась. Правда, эта была настоящая, да нет, тьфу чёрт, нормальная,… нет, не то! Ну, взаправдашная, с гривой и копытами на мохнатых лапах. Ничуть не оговорился, именно на лапах, ещё и мохнатых впридачу. Она стояла возле дощатой коробки нашей помойки, смотрела на меня грустными, гноящимися глазами, встряхивала грязной головой, выпуская клубы белого пара. Откуда она появилась на «десятке»? Да оттуда, откуда все полярные лошади и появляются - из небытия. Они возникают серыми, мохнатыми, вздыхающими призраками возле поселковых помоек зимой и растворяются в пространствах тундры с приходом тепла. А впрочем, поговаривают, что на лето их собирает под своё крыло один предприимчивый бичара цыганского происхождения и, пашут они на него всё лето, благо корма в тундре полным-полно. По осени же цыганёнок волевым решением распускает дружный лошадиный коллектив на «вольные хлеба», а сам отправляется в многомесячный запой, инвестируя в него заработанные лошадьми активы.

          Так это или сказки, не скажу - не знаю. Судя по измождённому виду Ефросиньи, имя кобыле пришло на ум сразу же, это - совершенная правда.

          Смена дамы сердца не прошла безболезненно, потому что выпала сексуальная составляющая, но душевное одиночество всё-таки исчезло.

          Даже если бы я страдал зоофилией, с Фросей ничего бы не получилось! Я объяснюсь. Хотя я не очень похож на полярного волка или росомаху, но при первом моём приближении Ефросинья, не став в этом разбираться, взбрыкнула задними ногами, буксанула на льду помойки и унеслась в просторы тундры.

          В отношениях с женщинами - парни мы с Петюней настойчивые и влюбить в себя эту красавицу стало для нас прямо-таки идеей фикс.

          Как мы только не изощрялись! Когда Ефросинья застенчиво появлялась на нашей помойке, мы встречали её с кусками солёного хлеба. Его она любила безмерно. Брошенный к её ногам хлеб она вежливо принимала, но все дальнейшие домогательства (в смысле погладить) - отвергала сходу.
    .
          Две недели я добивался близости! Каждый день я, угощая Фросю, подходил на шаг ближе и вот однажды впервые коснулся ладонью её мохнатого бока. Любовь состоялась!

          Закончилось это чувство, не так как в большинстве любовных романов, трагически, совсем не в стиле жанра. Виноват в этом был я. В наших неудачах с женщинами очень часто виноваты мы, мужики, но с неистребимым эгоизмом пытаемся переложить вину на них.

          Тогда я не внял советам погибшего летуна-француза де Сента и совершенно не прочувствовал ответственности за влюблённую в меня Ефросинью.

          В одно морозно утро я собирался в посёлок и волосатый «ангел», караулящий мою душу ежесекундно под правой лопаткой, тут же нарисовал в моём воображении следующую картину.

          Двенадцать часов пополудни. Над посёлком морозная дымка. Светает. На главной «стрит» появляюсь я верхом на Фросе. Подъезжаю к управлению, легко соскакиваю с лошади, небрежно бросаю поводья подскочившему швейцару и под завистливые взгляды похмельных бичей вразвалку, ковбойским шагом, поднимаюсь в управу.

          Стоп! Тут же остудил больное воображение ангел под левой лопаткой. Какой швейцар, какие, в жопу, поводья…?

    Эти два ангела сцепились между собой по обыкновению, но решение уже было принято. Тихонько одевшись, чтобы не разбудить Петруху, я прихватил чёрствую горбушку и направился к помойке. Фрося вытаивала губами из помойных сосулек остатки вчерашнего борща. При моём появлении она глянула искоса и, повернув тяжёлую косматую голову, потянулась к угощению. Доверчиво скалясь, она ухватила жёлтыми зубами кусок, фыркнула, и принялась с удовольствием жевать.

          Я тем временем, подло и мерзко хихикая и приговаривая ласковые слова, похлопывал её по грязной скомканной гриве, чесал шерсть на боках и исподтишка взбирался на боковой щит помойки.

          Свершилось! Я тяжело ухнулся на Фросину спину и… . И чёрт те что! Милая Ефросинья дико закричала, как кричат обманутые дети. Она заметалась по кругу, изворачиваясь и взбрыкивая задними ногами. Я висел на ней, вцепившись в гриву, как кусок дерьма на бутсах у форварда. Отцепляться было страшно. Несколько раз, бросившись, как мне показалось, одновременно в разные стороны, она ещё раз пронзительно заржала и вдруг с необычайной резвостью поскакала вдоль по склону, ломая низкий кустарник и разбрасывая сверкающий снег. Белый цвет - цвет своевременной смерти! Вот и мчался я белым всадником, сметая всё на своём пути. Фрося вдруг развернулась и понеслась под гору, прямо на выбитые на этой неделе шурфы, черневшие внизу каменными бортами по краям. Тут меня с дикой силой сорвало с лошадиной спины, протащило, кувыркая по склону, протерло физиономией об какую-то лесину и припечатало к наметённому у шурфов сугробу.

          Я заорал! Я вскочил и размазывая руками кровавые сопли кинулся за ней. Скатившись в первый шурф на десятиметровую глубину по деревянным кособоким лестницам, в яме, которую мы только вчера выбили десятком зарядов аммонита, лежала грязная шевелящаяся масса. Её совершенно невозможно перекрутило после падения. Сама она лежала на боку и вверх торчали две с половиной ноги. Это было первое и совершенно дикое для меня зрелище - нога, которая была сломана как суковатая палка. Голова тоже была вывернута набок и глядела на меня одним глазом, полным слёз. Другой, вырванный глаз, свисал по мохнатой щеке на красной жилке. Она тяжело прерывисто дышала и хрипела, иногда поскуливая, как плачущий ребёнок.

          Я сгоряча кинулся к Фросе, суетливо пытаясь вправить сломанные ноги. Она застонала и снова закричала, заржала, доводя меня этим воплем до отчаянья.

          - Ост-а-авь её! Бросай, дурко! - Это Петюня зло тряс меня за воротник.

          - Ну, что доигрался? Иди в балок, рожу умой, ковбой …уев.

          Как только я выбрался из шурфа, там внизу сухо и хлёстко в морозном воздухе треснул выстрел.

          Как воздушна и непрочна жизнь? Вот что своей нелепостью и нелогичностью поразило меня тогда.

          Я бежал, задыхаясь, в посёлок, бежал под тяжелые удары рвущегося наружу сердечка. Я прилетел к её общаге, рванул холодную дверь, вбежал на второй этаж и кулаками забарабанил в её дверь.

          Дверь открыла Паша, скривилась, увидев меня, закрыла лицо и всхлипывая ушла в комнату.

          Для настоящего, чувственного окончания, здорово бы было, чтобы ее зарезали где-нибудь в кабаке, или, скажем, чтобы она умерла при родах моего ребенка, или, еще лучше, болела раком. Вот тогда было бы «аля-улю», все, как у Хемингуэя или Ремарка. Но увы! Хотя почему, собственно, увы? Все оказалось куда гадостнее и гнуснее. Она запила после разрыва со мной. А я всё не шёл и не шёл. Они где-то там, на полигоне, бухали с разработчиками. В канаве встал бульдозер Дэт-250. Она с бульдозеристом - какого хера, я совершенно не представляю, - лезет под незакреплённый отвал. Лопает масляный шланг, и этот отвал в две тонны весом на нее опускается, ломая, как хрупкую веточку. Я, скотина, должен был на ней жениться, но не женился, - наверное, испугался ее инвалидной коляски. В оправдание скажу: мы остались друзьями и даже иногда переписываемся.

    Словарь для нормальных людей

          Ultima ratio - в смысловом переводе с латыни то же, что и в тексте, - бля буду.

          Эпатирующий - по- «новорусски», - весь- весь на понтах.

          Прагматики - люди, которые считают, что если, скажем, у тебя была бутылка водки, а ты ее нечаянно разбил, значит, у тебя ее и не было.

          Менторствовать - от слов «мент» и орать - поучать свысока. Ну, а если серьёзно, ищите разъяснение здесь.  Или здесь

        Фрейд. - учёный психолог, который в самом деле всю психологию к х… свёл. В дополнение приведу мной написанное жизнеописание З.Фрейда.

       … Жил был мальчик и был у него с пальчик. Потом он подрос и начал замечать странность: то у него с пальчик, а то и совсем-совсем не с пальчик. Он очень удивился и постоянно изучал это явление, эксперементируя, как только мог. Потом он окончательно повзрослел,  написал книгу «Психоанализ» и у него снова всегда был с пальчик.

        Эйдетизм - белая горячка без принятия алкоголя.

        Софистика - почти одно и тоже с «нудистика».

        Меандр - вообще-то это речка, но такая завороченная, что стала термином.

        Камю (Альбер) - один французский социалист, однажды спросивший Господа: «Стоит ли жизнь того, чтобы быть прожитой»? «Тебе лучше знать»,- ответил Господь после того, как француз погиб в автокатастрофе.

        Экзистенционализм - дословно - существование, по нынешним временам у нас сплошной экзистенционализм.

        Ницше - талантливый поэт, но, как справедливо заметили Стругацкие, ему дико не повезло с поклонниками.

        Василий Кандинский - «папа» русского абстракционизма.

        Абстракционизм - течение в живописи, для которого  требуется уметь рисовать не красками, а эмоциями.

    Читать далее Измерение второе

    Дорогие друзья!
    Если вы обнаружили ошибку или неработающую ссылку, сообщите об этом в комментарии. Спасибо.
    Категория: Романы | Добавил: andy601 (2009-12-26)
    Просмотров: 724 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]


    Здесь можно заплатив около 20 рублей, купить мой последний роман "Пятый угол Вселенной". Автор финалист престижной литературной премии "Писатель года".