YouTube-канал

Место для рекламодателей

Форма входа

Логин:
Пароль:

Категории раздела

Романы [4]
Рассказы и повести [2]
Поэзия [2]
Философия [10]
Философские труды и статьи.
Религия [3]
Работы религиозно-нравственного характера
История [5]

Поиск

Заработок

Друзья сайта

  • Заказать работу
  • Статистика

                       Uptime. Мониторинг сайтов и серверов.                    Яндекс цитирования            

    Онлайн всего: 1
    Гостей: 1
    Пользователей: 0

    У Петровича

    Литература. Статьи.

    Заказать статью

    Главная » Статьи » Литература » Романы

    «Пятый угол Вселенной» Глава первая (2)

       

             - П…прир…ода - это совсем иная внешняя реальность, - когда Петюня волновался, он начинал слегка заикаться и быстрыми ударами указательного пальца постукивать себя по самому кончику щербатого носа таким жестом, словно стряхивал с него невидимые капельки.

          - П…природа сама себе собственная реальность, и если мы ее п…почти ух.....и, т…то это значит, что мы, как бычьё в…вперлись в чуждый, н…не…известный нам мир. А вы хотите все это в…ваз…весить, обмерить и в протокол занести?

          Петюня уже забыл о дамах, спирте, закуске. Он находился уже в таком зажженном состоянии, в каком одуревший бык на корриде, или пьяный «водила» прут на красный.

          - Он - иная вселенная, - и в меня уперся его масляный палец, - иной мир. Его хотите в протокол?! От в…винта! - и Петюня, взмахнув рукой, показал, от какого винта.

          - И она - иной, - и палец стремительно переместился в сторону гречанки, по пути опрокинув почти пустой стакан с запивкой.

          «Афинская дама», воспользовавшись паузой, слегка ухмыльнулась и, сбивая длинным красным ногтем пепел с папиросы, хрипловатым, прокуренным голосом сказала, немного растягивая гласные и порочно глядя на Петюню:

          - Но ты-то, а? Ты изредка не отказываешь себе в удовольствии пошастать по другим мирам?

          - А, кажется, она не совсем дура, вернее, совсем не дура, - тут же подумалось мне.

          И, может быть, все так тихо и мирно растворилось бы в «хи-хи», и благость неспешного пития с изюминками безобидного юмора была бы восстановлена, ведь от рвавшего сети кашалота Петюни оставалась сучащая плавничками килечка. Но как неисповедимы пути Господни, так и неведомы нам кружащие вокруг меандры пьяных базаров. В разговор влез до этого долго молчавший Саша-второй. Он даже не влез, он вломился туда, как пьяный бич в закрытую закусочную. Он вдруг раздухарился, надулся, привстал и забулькал:

          - Ты это,… ты вот что,… вы, молодежь, как бараны, учителя хреновы, - когда он говорил, в бороде его открывалась такая кругленькая дырочка, и слова, словно шарики изо рта иллюзиониста, вываливались и скакали по комнате.

          - Ты в сортире что впопервых делаешь? Присаживаешься, или бумажку мнешь?

          Петюня, от столь хамских вопросов при дамах, онемел и слегка позеленел. Ранимый он у меня, всегда от хамства немеет. Маленький же геодезист продолжал, хотя опасность уже явно нависла над его обмороженным носом:

          - Вот-вот, думай! А я тебе скажу, что я первым делом штаны снимаю. А вы, молодежь, мать вашу,… вечно хотите, не сняв штанов, всеобщую сущность постичь.

          Танюша два «б», до этого болтавшая с радистками, давно не обращавшими внимания на совершенно непонятный и никому не нужный спор, вдруг развернулась, словно уловила что-то знакомое, и совершенно серьезно и поучительно, как Аристотель, открывающий ученикам истину, выдала:

          - Не могу с этими мужиками, всегда у них вся сущность в штанах.

          Я невесело посмеялся, потому что уже проанализировал ситуацию и понял, что оскорбленный Петюня сейчас начнет швыряться фразами Камю, Сартра, цитатами из латыни, а если все пойдет по восходящей, то и пустыми бутылками.

          - Эк, куда хватил! - скажете вы, - в одну упряжку, мол, впрячь не можно Камю и пьяный мордобой, - и будете выше крыши не правы. Еще как можно, и скажу более, - должно! Ибо! Все мы всегда мечемся в сонме противоречий, разрываясь между высоким и низменным, грехом и моралью, тупостью и остроумием, и черт его еще знает, в каких противоречиях мы разрываемся. Мы, люди, - живность активно скандальная, и внутренне и внешне, кто так, а кто этак. Это только йоги-бездельники устроили себе вечный кайф гармонии с самими собой и внешним миром.

           Но братцы! Поскольку я был твердо убежден, что никто из присутствующих ни явно ни втихушку не восседает в холодных балках в позе «лотоса», а вот настучать ближнему по соплям - многие с превеликим удовольствием, только поэтому я взвалил на себя этот крест, это третейское проклятие, примерил эту мерзостную схиму мирящего с его вечным страхом быть отметеленным всеми противниками.

          И, сказал я себе: «Андрюша, нужна речь! Андрюша, речь эта должна стать, по меньшей мере, тронной. Не сюсюкай с этими мудаками. Вспомни, как Господь развалил эту дурацкую Вавилонскую башню. Хотя, в свете открывшихся мне сегодня древнеславянских мифов, Господь это был или Арий Оседень… ещё вопрос? Раздели их по языкам и вере и воспари над ними. Эти ребятки хотят отнять у тебя такой чудный пьяный вечерок. А, главное, они ради сомнительного удовольствия сломать друг о дружку пару табуреток могут лишить тебя и «теста под тюлевой занавеской».

          А ребятишки сидели себе, горячо и страстно брызгали визави слюнями и ноуменами, повисавшими на бородах…. Я же, тихонько устроившись за стаканом спиртяги, очень серьезно размышлял, каким бы это образом мне, нахватавшемуся верхушек недоучке (будем честны перед собой), к тому же слегка косноязычному твердо, но деликатно решить один небольшой вопросик всех времен и всех философий, не решенный ни кем с тех самых давних пор, когда эта лахудра Ева сожрала все яблоки познания? Как приземлить этих трепыхающихся в заоблачных далях вампиров-философов? Да, и плюс ко всему еще и не употребляя в своей речи никаких экзистенционализмов и прочих трихомудростей, дабы быть понятым и оцененным этой скучающей сейчас гетерой. Этой местной вакханкой с пьянеющими карими озерами, с реками, льющимися волной цвета воронова крыла меж холмами забродившего теста, с бедрами, увидев которые Рубенс заплакал бы, порвал полотна, выкинул краски, кисти и мольберт и… удавился бы на первом попавшемся суку.

          Я понял: моя речь должна стать проповедью, но проповедью бичующей, проповедью костра, а не оливы.

          - Втопчи их в грязь, - сказал я себе. - И пусть от этого страдает и екает твоя собственная маленькая гордость и хватившее спиртяги самолюбие. Сделай их червями. Пусть ползают между бутылками и обливаются слезами примирения.

          За всеми этими мудрыми мыслями, неведомо какими путями попавшими в мой захмелевший рассудок, я все-таки вовремя усек, что философская сторона вопроса исподволь, на карачках, но, тем не менее, уверенно оборачивается стороной личностной. Уже в папиросном дыму наряду с Ницше возникал из небытия какой-то бичара Витя, насоливший Петюне, или вспоминался какой-то лихо уведенный с геологической базы спирт. Уже не мудрствуя лукаво Петюня назвал геодезистов козлами и потихоньку, на своей табуреточке начал отодвигаться от стола.

          - Пора! - Скомандовал я себе. - Кивера натянуты, кирасы подогнаны, лошади всхрапывают в нетерпении, и нога привычно ловит стремя. У орудий застыли бомбардиры с тлеющими фитилями. Эх, Господи, останови их мой зов и Иерихонская труба.

          - Короче, мужики, - сказал я встав, допив лихим махом спирт, и, обратив на них ласковый и одновременно отеческий взгляд, с горечью сожалея, что над моим челом не сияет нимб, ну, на худой конец, какой-нибудь завалящий ореольчик.

          - Дети мои, - простер я над ними длань, - позвольте уж и мне вставить пару-другую слов во всю эту вашу ахинею. Оглянитесь вокруг, вы, маразматики. Я буду последним гандоном, если весь этот бред, что вы не­сли, имеет крупицу здравого смысла.

          Я закопал их в землю этаким началом, как тот самый пресловутый поп свою прожорливую собаку. Речь уже бурлила во мне, капала с губ зловонной табачной слюной, но подтекст ее запаздывал и только едва виднелся в конце перрона моего сознания со всеми своими чемоданами, явно не успевая на отходящий скорый моей пламенной мысли.

          Нужно сказать, что мы, русские, не умеем говорить без подтекста, то бишь прямо - да? Да! Нет? Нет! Что свыше, то от лукавого. Нет, у нас все это как-то аберрировано. И белая печь, как у незабвенного Михайло Булгакова, обязательно будет с черным пятном. И это не от какой-то там нашей национальной хитрости или лукавства. Нет, это скорее от глубокого душевного целомудрия.

          Да, помню! Было! Было, было: лежала на кровати обнаженная «Психея» лет шестнадцати и как бы спала, видимая в приоткрытую дверь вся, от торчащих розовых сосков до грязноватой пяточки на похотливо откинутой ноге. И матушка ее, пропитая стареющая б....ь, которая как бы случайно подводила меня к этой двери и тут же оттаскивала назад, приговаривая: «А, праздничек-то ноне…. Грех не выпить,… ох, хо - хо, грех». И я выдал им.

          - Оглянитесь вокруг! - Сказал я этим «заратустрам»,- Я тут как-то не врубаюсь, каким это образом вдруг очутился в Оксфорде, Сорбонне и Принстоне, да еще вместе взятых? Вернее, это вы так считаете. Не тянут ваши рожи на Сорбонну, милорды! В лучшем случае, все это тянет на коллоквиум по естествознанию в девятом классе средней школы. Что вы пьете, мэтр? - ехидно осведомился я у Петюни, благоговейно нюхая его стакан. - Ах…, ах, ах, ну конечно! Это Шартрез, Бургундское, или, на худой конец, доморощенное, но более-менее приличное Абрау-Дюрсо, - нет? А, ну конечно, коньяк «Наполеон» и кофе, нет? Тьфу, черт, не догадался! К рыбе - белое Ркацители, к мясу - красное Цинандали. Что, опять нет? Если бы это пойло, - говорил я им, принимая трагическую позу, - воняло полынью, я бы сказал, что это пусть не изысканный, но вполне допустимый в средних слоях общества абсент. Так ведь не воняет! А, милорды? Спиртом прёт. К-а-а-а-к, мэтры!? Вы наливаете ваши морды самым обыкновенным, ворованным спиртом? Стыдно и грешно! Спуститесь с небес, дети мои, ибо не гоже витать в эмпиреях над собственным унитазом.

          Петюня вякнул было в паузе что-то об обстоятельствах, о том, что человек их выше, звучит гордо…. Но, хвала Создателю, кирасиры уже расседлали коней, пушкари погасили фитили, а командующий, седой, опаленный многими сражениями генерал, утерев со вздохом вспотевший лоб, приказал трубачу играть «отбой». И пьянеющий ангел внимал мне. И я говорил, говорил, говорил, черпая из мусоросборника своего красноречия.

          Я сказал им, возомнившим себя богами, все, что я о них думаю. Я напомнил им о судьбе бедолаги Каина. Я развил одну интересную мысль по поводу ворованного спирта, насчет того, что тырить его у государства - дело, конечно, нужное и полезное, но не бухать же его на брудершафт с Кантом и Гегелем?

          - Если вы без интеллектуального выебона жить не можете, - сказал я им в конце своей вдохновенной проповеди, - то вот вам: один средневековый французский еретик, которого инквизиция почему-то забыла спалить, начертал на склепе своего героя: «Hic bibitur», что означает, - я повернулся к своему высокомудрому другу, - ну, что, слабо? То-то же, родной. А означает сие «Здесь пьют», а у нас, к тому же, и много пьют. Начертайте этот девиз в ваших душах и займемся делом.

          Вы знаете, мне аплодировали. О! Мне подмигивали, мне совали дружеские тычки в бок и улыбались. А что же она? А она сидела, отрешенно глядя на мирно сопящего Марусю и улыбалась. Так непонятно и загадочно улыбалась краем губ. То ли ехидно, то ли одобрительно, то ли черт его знает как.

          О, загадочная и таинственная русская женщина! О, неясная, как дымка, и воспетая целым сонмом поэтов! Неизведанная и непонятная и так и не разгаданная до конца, даже когда она в кошачьем экстазе целует твою только что ею самой оцарапанную морду и шепчет, бессвязно и чарующе, теми же самыми губами, которые только что посылали тебя в такие дали и откровения.

          И стало непринужденно. И все зашумели, заналивали, заговорили, и добрый, бессвязный прибой голосов, вспенившись гласными, затопил комнатенку, и наша с гречанкой негромкая беседа утонула в нем, лишь изредка выныривая на поверхность.

          - Сань…. Эй! Плесни. Да не сюда,… еб….

          - Слышь, а Людка-то, ну, Людка, ты ее знаешь.

          - Пашуля, где котлеты? Да, конечно, сама иди!

          - О т к у д а т ы с ю д а с в а л и л а с ь?

          - С н е б а.

          - Отстань ты с этой Людкой! Да говорю тебе, курва она!

          - Не, ну с Витьком точняк разберусь.

          - Вздрогнули…, ахф…, ху. Оставь это говно.

          - Н у, и к а к т а м?

          - Г д е?

          - Н у, н а н е б е.

          - Ж и в у т л ю д и
    .
          - Все, все, ну, девочки, давайте танцевать.

          - А пленки-то? Светка, ты, сука, я же тебе говорила, в сумку положи. Сгоняй в общагу!

          - У т е б я г л а з а н е з а м у ж н е й.

          - Р у ч е н к у у б е р и.

          - Ай,… че он на меня все время сваливается? Петюнь, ну разбуди его.

          - Да кабель этот блядский разматывали и - отморозила.

    - Ты маслом не,… подсолнечным мажь.

          - К с а в е р и я - э т о г р е ки? К с а н т и п а, я ч т о - С о к р а т?

          - П а п а ш а у д р у ж и л, к о з е л.

          - Джо Дассена врубай!

          - Да на хрена этот медляк, давай попрыгаем.

          - Дассена давай! Пашка, калитку закрывай, не май месяц!

          - Женьку Дассенова, говорите, так,… Женьку, так Женьку. Чичаза.

          Новый год всегда напоминает мне новую женщину. Сначала такая же неповторимая новизна и прелесть, и появление его, так много тебе сулящего, и надежда, и страх, и желание. А утром? Размазанная косметика и морщинки в уголках глаз, и вновь, и вновь грустное открытие: да…с, господа, ничего нового! Но с вечера-то, с вечера! И конфетти, и мишура, и бенгальские огни, и звон стаканов, и предвосхищение открытия….

          И все было! И пальба из ружей в расцвеченное северным сиянием небо, и возбуждающие полуобъятия, и неназойливо подкрадывающееся опьянение, и мутновато-блаженная поволока в карих глазах, и последние полстакана спирта, которые, разорвавшись небольшим кумулятивным снарядом в моем измученном такими боями желудке, как-то странно на меня подействовали. Я, вдруг обогревшись, наполнился любовью, искренней любовью - до слез и соплей - ко всем им. К присутствующим дамам, ну и пусть не красавицам, но до того своим, что любую можно смело и целомудренно погладить по заднице. К бородатым геодезистам, с которыми так классно бухать, потом беззлобно набить друг другу морды и снова пить. К посапывающему Марусе, несмотря на то, что он, пьяный, постоянно обсыкается в своем вездеходе. Мне захотелось отдать им и явные и подсознательные мечты и желания. И пусть они будут грубы и примитивны. Мне захотелось все человечество затащить в одну большую, космическую постель и, кувыркаясь в ней, нагим и совершенным, как Адам, совершить со всеми духовный внеполовой акт.

          И встал я, пошатываясь, и сказал, выдавливая фразы из моего пьяного и наполненного любовью сердца:

          - Дети мои, - сказал я им, - давайте любить друг друга, и пусть любовь наша будет крепче этого ворованного спирта, которым мы сегодня нажремся!

          Затем я вспомнил одного из персонажей «нудиста» (от слова нудно) Вити Гюго, но сказал при этом, что отнюдь не собираюсь, с порванным еб…м, молить о сочувствии палату лордов.

          Болт им всем в сраку! Вот что я тогда сказал.

          Я, если честно, даже был рад, что у нас всех, неглупых, крепких мужиков, не оказалось нигде «волосатой лапы» и нам пришлось умеренно спиваться в общагах и, в конце концов, оказаться здесь. Я высказал Марусе сожаление о том, что пить, курить и говорить он начал, практически, одновременно, но мне чертовски приятно видеть его здесь, с нами, а не замерзшим где-то в сугробе или захлебнувшимся блевотиной.

          - Милые дамы, - обратился я к дамам, - я готов целовать вам руки, несмотря на то, что вы частенько получаете по роже, и пьете, как лошади, и делаете еще что-то не совсем приличное. Это все - тлен! Я люблю всех вас!

          И дамы смотрели на меня во все глаза, и глаза эти светились добром. Ни одни уши не могли ускользнуть от моей любви.

          Я вдруг вспомнил этого бомжа из Вифлеема и то, что он со товарищи таскался отнюдь не с теми ребятами, которые ездили на «мерсах» и «каддилаках». Я как следует попинал нашу интеллигенцию за то, что она, так много тарахтящая о народе, ни хрена не делает для того, чтобы хоть объясниться с этим самым народом на понятном ему языке. Я пожурил и церковь за то, что более всего люди приходят туда, а не наоборот. Я «отстрелял пару магазинов» по политикам, откидывая их, как инжектор отбрасывает гильзы. Я вибрировал и коптил, как сто непотушенных «бычков», вместе взятых. Все вокруг любили меня, а я - всех. Во рту рвались шаровые молнии, и ангел слева, приобнявший меня крылом, и прижавшийся ко мне справа всей своей шерстью, нашептывал мне все новые и новые мерзости этого мира. Я разошелся, или даже, как подсказывает мне невинно «убиенный» Володя, скорее, расходился. И вот, когда на перекрестке моей пламенной любви и пьяной прозы жизни, а именно: когда кто-то, демонстрируя незаурядную сметку, стеклом электрической лампочки, засандалил в деревянный стол четырехдюймовый гвоздь, а кто-то, надкусив бокал, весело принялся им закусывать, мой совсем уже воспаленный мозг приказал мне: «А, ну! А ну-ка, Андрюша, докажи им, как сильно, как жертвенно ты их всех любишь. Вырви-ка зубами этот гвоздь из стола, и плевать, что они раскрошатся! Что зубы? Так, костные образования. А вот любовь, данная тебе и отдаваемая всем, - Богу, людям, рекам, звездам, вшам, ещё каким-нибудь букашкам и даже самой распоследней грязюке, - стоит тысяч зубов. Давай-давай, Андрюша»,- подбивало меня утомленное спиртом серое вещество: «Вырви эту гвоздюку, как гвоздику с клумбы»!

          Зубы мои впились в едва видимую в столе шляпку, руками я уперся в грязную клеенку, напрягся до хруста во рту и…

          …Паскудная единовременность различных случайностей всегда изумляла меня, отнюдь не слывущего фаталистом. Например, когда позднее, в другом измерении, погиб мой дружок Коля Семаков, невинно зажигавший сигарету, тело его, которое осталось зажатым между бетоном огневой точки, все еще прикуривало от непогасшей зажигалки, а голова - уже нет, так как она откатилась, отсеченная прямым попаданием неразорвавшейся мины.

          Так и в тот момент - только напрягся…. А Маруся, этот сонный Будда, этот икающий козел, этот хронический сопливый ссыкун, умудрился оглушительно, с оттягом, бзднуть. Сам проснулся, и испуганно вертел головой то на одного, то на другого, как бы недоумевая, кто бы это мог сделать? А тоненькая сопля, зависшая из широких ноздрей, бессильно моталась справа налево, как оборвавшаяся веревка Кондратия Рылеева, пока не застряла в реденькой щетке усов.

          Было землятресение. Шесть, нет, семь баллов. От взрывов смеха трещали балки и тряслись стены, а мы все, обезумев, тыкались, как слепые котята, кто куда. Саша первый колотил кулаком по столу и, запрокинув бороду, ревел как медведица во время течки. Саша «номер два» по восходящей поднимался от басовых ослиных «иа-иа» к дисканту кастрированного поросенка. Девчонки в полном составе рыдали, и у гречанки потекла тушь. Петюня, побегав по комнате ухватившись за живот, вцепился в дверной косяк и хохотал там, перебирая ногами, словно обмочился. И лишь Маруся, глядя на всю эту истерику, тихонько хихикал.

          Природа смеха детально не изучена до сих пор. Видели ли вы, как смеются, ну, скажем,… итальянцы? А вот как: налопаются макарон и - на карнавал, допустим, в Венецию. На всех маски! Для чего бы это им маски, спросите вы меня? А я скажу: «Чтобы морду никому не показывать». Что творится на этих карнавалах, вы в курсе? Телевизор смотрим? Клоуны, огнеглататели, девки непотребные - и все шастают туда-сюда, то тут, то там. Пульчинеллы, Мальвины, Арлекины, Буратины,… толкотня такая - стакан вина ко рту не подтянешь, выбьют. Чуть зазевался - ногу отдавили, замешкался - карманы почистили. Тут - локоть в ребро, там - пинок в задницу. И какие, вы думаете, эмоции отражаются в этот миг на лицах темпераментных итальянцев? Вот для этого и маска: сверху улыбка во всю рожу, а из-под нее кроет тебя на чистейшем итальяно.

          Другое дело американцы, прокиношенная полунация. Они, волки, не смеются, а лишь улыбаются, но зато постоянно. Это у них, как противогаз во время газовой атаки, - постоянно на физиономии, не сорвешь. Я так и не разобрался: то ли из жизни у них улыбка на экран попала, то ли наоборот. Если говорить коротко об истории, то: собралось со всего мира некоторое количество ублюдков, вырезали местное население и решили создать страну. Смешали они там этакий евро-афро-азиатский винегрет и друг перед другом выдрючиваются, кто, мол, лучше всех устроился. Спит, сука, на газете под мусорным ящиком, а улыбка - аж кожа около ушей трескается. Но забавнее всего - это, конечно, американская эротика. Представьте: гарцует он на ней, как ковбой, и во все время этого родео зубы скалит, как ненормальный. Чего, казалось бы, смешного? Не анекдоты же она ему в этот момент травит.

         Ну, а ужаснее всего - это, конечно, азиаты. Если азиат смотрит на тебя и улыбается, а тем более (не дай божок) смеется, - значит всё, кранты! Хватай ноги в руки и дергай от этого весельчака подалее, ибо они смеются только тогда, когда в уме уже все просчитали, вычислили и даже привели в исполнение. И в тот самый момент, когда вы наблюдаете его веселье, он в воображении своим острым ножиком оттяпывает вам, а, может, и уже оттяпал, самое-самое интимное. Они даже собственное вскрытие, то бишь харакири, исполняют обязательно с улыбкой. И даже будто бы, когда они Зорге вешали, то так весело, непринужденно, с улыбочкой.

        Но мне почему-то милее всего самый отвязанный и наглый, открытый, как и сама наша душа, российский смех. Он неуправляем, как Ниагарский водопад, он хамски безобразен и откровенен, как Красный квартал. Это не смех, это судьба. Старинный анекдот, да? «…Знаешь, браток (к русскому), с этого моста прыгать ни-и-и-зя»! Тот дико хохочет и с криком «А, мне по х…!» бросается вниз. Вот потому-то мне и мил наш смех. Если мы смеемся, нам все по х…. От того-то и смел он, и искренен, как исповедь девственницы.

          С самого детства мне никогда не удается самовыражение. Хм-хм. Вот слово-то какое. О, это самое, само…. Самовыражение, самосозерцание, самоунижение, да и, в конце концов, самоубийство. Сладостная мука, - все произошло именно так, потому что ты это сделал сам. Поймите, сам! У меня все не так. И смятение, и комплексы, и робость, и грусть если я само…. А все это, Господи, так некоммуникабельно и пошло, да и банально, как грязный колпак вокзальной буфетчицы. Если же я весел, искрометен, бесшабашен и любвиобилен, значит, все…. Я уже не само…. Я с моим «зеленым другом». Я уже накатил, бухнул, вмазал, укололся, взял на грудь - короче, кому как нравится. Вы пили когда-нибудь Шампанское «из горла»? Прекрасно! Тогда вы знаете, как весело «бульки» из глубины вашей рвутся наружу. Они толкаются и суетятся, как голые пляжники в очереди за пивом. Они сладко и ненавязчиво стремятся на свежий воздух изо рта, потом текут из носа и чуть ли не из ушей. Вот так и прет из меня искрометность, если я «принял». Увы, увы! И в этом хорошем деле не обходится без «накладок».

    Читать далее

    Дорогие друзья!
    Если вы обнаружили ошибку или неработающую ссылку, сообщите об этом в комментарии. Спасибо.
    Категория: Романы | Добавил: andy601 (2009-12-26)
    Просмотров: 710 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]


    Здесь можно заплатив около 20 рублей, купить мой последний роман "Пятый угол Вселенной". Автор финалист престижной литературной премии "Писатель года".