YouTube-канал

Место для рекламодателей

Форма входа

Логин:
Пароль:

Категории раздела

Романы [4]
Рассказы и повести [2]
Поэзия [2]
Философия [10]
Философские труды и статьи.
Религия [3]
Работы религиозно-нравственного характера
История [5]

Поиск

Заработок

Друзья сайта

  • Заказать работу
  • Статистика

                       Uptime. Мониторинг сайтов и серверов.                    Яндекс цитирования            

    Онлайн всего: 1
    Гостей: 1
    Пользователей: 0

    У Петровича

    Литература. Статьи.

    Заказать статью

    Главная » Статьи » Литература » Романы

    «Пятый угол Вселенной» Глава первая

     Измерение первое

           Рассвет ленно просачивался между шторами, и утреннее солнце щекотало пылинки в наклонной плоскости падающего на грязный пол луча. Последние безобразно лихо отплясывали извечный, заводной танец Броуна. Я, с отвращением поглядывая на эту джигу, чувствовал себя мужиком с большой буквы. Утречком у всех мужиков с большой буквы. Что, не так, мужики? Вещь в настоящее время совершенно лишняя, так как рядом из-под простыни ничего не топорщилось. Ни тебе растрепанной пряди на подушке, ни круглого бедра, ни выглянувшей на свет пяточки. Физиологию удалось обмануть походом в сортир.

        Засветло, как всегда, навалились заботы. Суть - вчера,… позавчерашние, и, что любопытно: то, что вчера еще было добром, трансформировалось во зло и наоборот. Вот бабки вчера на пивко занимал? Было дело. Добро? А то! Как же? Но сегодня-то Нюрка, сука жадная, выгрызет всю печенку, если не отдам. Или. Курить с вечера как хотелось? А то! Уши опухли и цеплялись за все дверные проемы. А сегодня вон он, бычочек, под книжками лежит, едва-едва ополовиненный. Странный, я вам скажу, это закон - закон сохранения и превращения добра и зла: когда одна чаша начинает перевешивать другую, они меняются местами.

        Книги, словно подстреленные птицы, валяются у кровати, распластав крылья обложки. Глядел я на них, глядел и задал сам себе ехидный вопрос: «Кто ты, Андрюша? Кто, родной? - И поглядел на своё отражение. А мутное мое отражение в погасшем телевизоре ничего мне не сказало. - Какой такой есть у тебя литературный прототип»? И хотя долго-долго над этим думал, отгоняя навязчивую муху струйками дыма, ни до чего хорошего так и не додумался. Никакого подходящего прототипа вспомнить не мог кроме, пожалуй, несравненного Васисуалия Лоханкина, да и то против него я  подкачал со своими почти двумя высшими образованиями и наметившейся в последнее время тягой к нетрезвому образу жизни.

        - «Говно ты, Андрюша, - сказал я сам себе, - говно и козел. Никакой самый завалящий писатель не возьмет тебя за прототип. Даже на отрицательных персонажей ты не тянешь. Николай Васильевич, думаешь, взял  бы тебя за прототип, ну,… скажем,… Манилова? Хренушки! Глянул бы только, плюнул и нипочем не взял. У того же Манилова, хоть и в мечтах, но все равно какой-никакой размах».

        - «А у тебя, чучело, - снова пытал я себя, - какой у тебя размах? Нет у тебя никакого размаха, как у распоследнего старого пердуна с лавочки у дома».

        Тут я вспомнил про Дело, сегодняшнее Дело и, жаря на вонючей двухметровой кухоньке последние два яйца, возразил самому себе, что это надо будет еще очень посмотреть, кто старый пердун, а кто не очень.

        «Эх, таким ли ты был? - снова начал канючить тот, внутри. - Вспомни, Андрюша, не всегда же ты в трусах и латаной футболке жрал на кухне последние яйца? Ведь было же, было время, и жила твоя душа вольным мотыльком и Жар Птицею, и искрил ты, как коротнувший трансформатор, освещая путь себе и друзьям».

        Я пошел в комнату, и с книжной полки «взлетел» лежащий там уже, наверное, тысячу лет К.Воннегут; прошелестев страницами, он отбомбился на потертый линолеум двумя отвратительного качества порнографическими снимками и устроился у меня на руках. На снимках две какие-то испитые мадам делали вид, что им приятно мастурбировать друг другу влагалища. Привет вам, юношеские радости онанизма! Одно непонятно: как, глядя на весь этот маразм, можно хоть немного возбудиться?

        А что там у Воннегута? А, боко-мару! Славненько. Боко-мару пятками - р-р-раз, и ты уже в другом измерении.

        Измерение было заполярным и весьма суровым. Разместил Господь это паскудное измерение на живописном южном побережье Северного Ледовитого океана, в одном из зачуханных старательских поселков. Кто скитался в тех широтах, тот знает, а кого Бог миловал, того авторитетно уведомляю: погоды под светлое Рождество Христово там совершенно не пригодны для существования. Причина одна - извечное стремление человека к теплу. К теплу душевному или окружающей среды. Вот со средой-то в Заполярье и выходила накладка. Хреновая была эта самая среда, честно говоря, и смерть какая холодная. Столбик термометра падал, словно перепивший якут на нарты. Минус сорок, минус пятьдесят, а то и еще круче. Сопли смерзаются, воздух становится как наждачная бумага, и люди, прячась от его жалящих прикосновений, похожи на бедуинов с замотанной наглухо нижней половиной лица. Но наш человек, этакий homo sovieticus generes, живет там и даже трудится.

        Наши люди - герои с самого своего рождения только по причине самого этого факта. Мы! Мы - это кентавры, супермены и великие энтузиасты и мечтатели. Единственное, что не дано пропить русскому человеку, - гордость за Россию. Десять лет у нас не было гимна. Херня, у нас была совесть. Сегодня у многих из нас нет денег. Херня. У нас есть сострадание. Сегодня у нас нет образования, работы, зарплаты, пенсий, света, газа, воды  и хлеба. Херня! У нас есть ЛЮБОВЬ, да и нефть тоже.

        Пятнадцать лет все вокруг, от президента до дворника, носятся как оглашенные и кричат: «Где наша национальная идея»!? Подай им национальную идею! Не могут они страной править или двор подметать без национальной идеи.

        А не надо никакой идеи. Единственное, что сегодня надо, - это чтобы вечером, ложась спать, православный напомнил Пресвятой Богородице, мусульманин - Аллаху, кришнаит - Кришне, иеговист - Иегове, а бандит - Сатане: «Начальник ты мой духовный, помоги Родине моей, России. Спаси ее, а потом уже меня». И все. И не надо больше никаких идей.

        Видели мы тут лет пять назад, как падают национальные идеи и символы.

        Простите великодушно, Господа читатели! Кстати, самое полезное детище крушения империи - смена обращений. Панибратское «товарищ» потихоньку забывается. Впрочем, мне все равно, как говорится, ты меня хоть презервативом, только пихать по назначению не советую.

        Я все время отвлекаюсь, но далее извиняться за эти отвлечения уже не буду, так как все написанное состояло бы из одних извинений и ремарок.

        Ни один Шварценегер или Сталлоне никогда в жизни не смогли бы пить с десятого по тридцатое, пропить четыре или пять зарплат и до получки не подохнуть с голоду. Ставлю вагон пива против всех их драных Оскаров. Это может только наш человек. Наш человек, приходя в те, советские времена, на новое место социалистического труда, задумчиво осматривал полуразвалившуюся кучу говна, когда-то названную бульдозером, вздыхал, крякал и философски чесал в затылке. А ровнехонько через неделю эта куча, неизвестно какими чарами возвращенная к жизни, вдруг начинала двигаться и даже чего-то там работать.

        Я бы нашим работягам поставил величайший памятник. И не какую-нибудь  бабу с мечом или мужика с молотом, а настоящий, исполненный в духе самого классического соцреализма шедевр. В Москве на Красной площади, ну, если и не на Красной, так хотя бы на Маяковского, в самом центре, на громадном гранитном постаменте, задумчиво прищурившись от струйки папиросного дыма, скорбно глядел бы на прохожих сидящий на «толчке» простой рабочий человек, и кроме скорби читалась бы на его лице еще и величайшая радость и удовольствие от такого простого человеческого отправления, и посрамлен был бы Роден с его смурным «Мыслителем».

        В самом деле! В центре Европы, заметьте, про-све-щен-ной Европы, стоит и, попросту говоря, ссыт на всех знаменитый «Писающий мальчик». Сие никого не шокирует. Вот и у нас привыкнут.

        Почему, спросят некоторые, такая, прямо скажем, «экскрементальная» композиция? А вот почему. Как уже упоминалось, погода под Новый год в Заполярье не располагает к тому, чтобы на прокаленный морозом воздух выставлялась любая, даже самая незначительная, часть обнаженного организма. И вот наш человек, который, как было доказано, может все, не может здесь единственного - облегчиться за один заход.

        Отсутствие на Северах, по большинству, канализации и теплых сортиров скверно влияет на его духовную конституцию: не посидишь, не призадумаешься, но даже, несмотря на это, никакой интеллектуальной деградации  в этих далёких широтах я не замечал. Женский пол, естественно, страдает вдвойне, и это понятно: не только, видно, на муки деторождения осудил их Господь за Евино грехопадение. Но! Стоп! О главном.

        Собравшаяся встретить тот Новогодний вечер компашка состояла исключительно из людей битых, в доску своих, за одним небольшим исключением, но об этом позднее. В крохотной обшарпанной комнатенке, на утлом диванчике ютились два кошмарно умных геодезиста в одинаковых свитерах, унтах, бородах и именах - Саша и Саша. Впрочем, штаны у них были разные. У Саши первого, большого - ватники, а у Саши второго, маленького - прожженные брезентухи. Ну, еще кое-какое различие было в лицах, но это не так существенно. То тут, то там замирал, как священный Будда, и тихо икал вездеходчик Маруся, якут с редкой бороденкой и редкостной, даже для якута, тягой к спиртному, что, впрочем, не мешало ему быть классным вездеходчиком.

        Две милые радисточки с катеров метались по кухне, и я, как бы им помогая, метался между двух пар губ, глаз, щек, грудей и ног, как чукча в Елисеевском гастрономе. Изредка я выбегал в комнату, где на железной койке сидели, приткнувшись спинами к полинявшему коврику с белым медведем, еще две подружки. Одна на «б», потому что повариха Белла, другая на два «б», потому что библиотекарша Таня.
     
        Встрепенитесь, забудьте скучную необходимость перечисления действующих лиц, читайте и не говорите потом, что не читали. Дошла очередь и до нее. За столом, покрытым поверх скатерти потертой клеенкой, прямо под тусклой лампочкой восседала, именно восседала, шикарная ба…, простите, женщина. Силы небесные! Ну, покарайте всех тех дебилов, которые на протяжение всех десятилетий советской власти опошляли истинно народное слово - баба. Хрен с ними, с этими мудаками, не созерцавшими ни одного полотна Кустодиева. Жаль только, что мне, их молитвами, приходится пользоваться дурацким - женщина.
     
        «Может ли быть так, чтобы женщина струилась и извивалась призрачным дымком, - спросите вы, - может ли в таких преданных, карих, собачьих глазах, в самой их глубине, злорадно светиться порок, могут ли так предательски-алкогольно дрожать тонкие нервные пальцы, стряхивая пепел с папиросы»? И я отвечаю вам: «Да, я сам это видел». И побожусь всеми своими святыми и даже как «ultima ratio» скажу: «Бля буду». В ней светилась и необыкновенно притягивала какая-то неопределенная, загадочная двойственность: черты лица вроде бы и не совсем правильны, но в сочетании - картинка; ляпнет что-то, как последняя дура, но тут же одарит взглядом, который ясно говорит тебе, что ты по сравнению с его хозяйкой, если и не дебил, то где-то близко к этому. А грудь! Грудь под кофточкой - тюлевой занавеской. О, финиш! Взбухшее дрожжевое тесто с изюминами сосков.

        «В чем дело? - спрашиваете вы сейчас, - какого рожна этот эпатирующий нас пошляк, уславший читателя в черт-те какое измерение, не приступает к своим непосредственным обязанностям? Где во всей этой бредятине характеры, сюжет, ситуация? Ни хохм, ни тебе драк, ни даже элементарного секса».

        А я вдохну в себя струю с никотином и поведаю вам, что  говорил в свое время мудрец, рабовладелец и старый развратник Экклезиаст: «Всему свой час, и время всякому делу под небесами».

        Я только-только подобрался к одному из главных героев последующих событий, моему другу Петюне. Ну, что вам о нем сообщить? Не силен я в этих описаниях. Высокий, крепкий, чернявый. В центре носа с этакой горбинкой, атрибутом кавказской национальности, на самом его кончике - похожая на вулканический кратер ямка-шрам. Результат не совсем удачного подрыва ворованным аммонитом дверей приискового магазина. Глаза небольшие, темные, а брови почему-то белесые, рот красивый, большеватый, короче, истинно мужской. Под вздернутой еще одним шрамом верхней губой - три золотые фиксы, как неприятное воспоминание об одной нашей «мудохалки» с залетными питерскими бичами. Словом, когда в ментовке вам показывают подобные фото, так и тянет сказать: «Знать не знаю, но рожа бандитская».

        В описываемое время мы с Петюней на пару лихо рвали скалы, выковыривая из мерзлоты тот самый незабвенный «длинный рубль», который нам, как недоучившимся студентам, необходимо было копить для приличной жизни на «материке». Рубль почему-то упорно не копился, тая, как легкий дымок разгоревшегося костра, ускользая из рук серебристым хариусом в прозрачных речушках, ну, а если конкретно, - то в основном пропивался в единственной столовой, к вечеру превращавшейся в ресторан. Попутно с выковыриванием рубля мы открывали новые золотоносные участки, чтобы родному советскому правительству было что просерать в очередной Гвинее-Биссау.

        Если же говорить о нем на языке коммунистов древней Спарты, это был веселяга, пьянь, работяга и эрудирован ровно настолько, сколько требуется, чтобы з……ь мозги кому угодно. Это нас с ним как-то роднило.

        Даму с «беломориной» звали Ксаверия (почему не Афродита?), и мне мучительно, с тупым выражением лица пришлось думать, греческое это имя или не греческое? Кстати, поверьте специалисту: всегда, когда думаешь мучительно, выражение лица - тупое.

        Итак: Маруся икал, все садились за стол, я, знакомясь, поцеловал гречанке руку, а радистка Паша посмотрела на меня косо.

        За столом нужно пить, или, в крайнем случае, есть, как это делается во всех приличных странах. В нашем же королевстве, сдается мне, все присаживаются за стол поп…ть. Я при таких раскладах еще и полстакана не пригубил, как вокруг развернулась грандиозная дискуссия, причем дискуссия о киноискусстве. Народ у нас развит необычайно и свободно дискутирует на любые темы, от видов на будущий урожай в Нечерноземье, до ста тридцать седьмой позиции Кама-Сутры. Если бы жопы-американцы были хоть на треть образованны, как наши сограждане, и могли побеседовать о чем-нибудь, кроме как о добывании своих говённых долларов, они наверняка стали бы столь же великой нацией. И как следствие этого,  «…последний член без соли бы доедали».

        - Что вы можете понимать в искусстве? Вы, гнилые прагматики! - рисовался перед греческой девой Петюня, обращаясь, в основном, к дружно посыпавшим бороды квашеной капустой Сашам.

        - Им, видите ли, не нравится Тарковский, - в ужасе округляя глаза, словно Тарковский был его родным братом, менторствовал расходившийся Петюня, взглядами призывая окружающих в свидетели.

        - Он, видите ли, не срез сущности, он, видите ли, нежизнереален.

        - Эйдетизм, сплошные эйдетичные картинки, - спокойно проговорил Саша большой и утопил полстакана спирта в своей кудрявой бороде.

        - Даже Стругацких умудрился обосрать, - поддакнул и Саша маленький.

        - А что же тогда срез? Где этот срез? В жизни такой? В работе? В вашей долбаной работе реальность? Ху…, - тут Петюня вспомнил о гречанке, - Гов…, гадость это, а не реальность.

        - Самая наиреальнейшая реальность. Пойди, потрогай. Вон сопка, вон отметка - все честно.

        Саша большой спорил красиво, как-то по-особому солидно, не горячась.
     
        «Из таких наиреальнейших и обстоятельных мужиков, кстати, и выходят самые лучшие и обстоятельные мужья, - почему-то подумалось мне, - бабы за ними как за каменной стеной». И мне совершенно не хотелось погружаться в этот дурацкий спор, вместо того, чтобы просто пьянея от тепла и спирта, смотреть и смотреть на вытканный в папиросном дыму нечеткий ее профиль, на удивленно вздрагивающую ресницу правого глаза, на едва заметный пушок над верхней губкой, исчезающий в те мгновения, когда дымок от накрашенных губ медленно втягивается в узкие ноздри слегка длинноватого, правильно очерченного носа. Но мне всю свою сознательную жизнь «платон» был почему-то дороже истины, и я вяло прогнал какую-то ахинею насчет изменяющейся реальности.

        Подобные споры в подобных компаниях обычно заканчиваются таким же образом, как и потуги импотента к изнасилованию: насильник расстроен, женщина расстроена - одни неприятности. Но поздно. Петюню уже занесло в интеллектуальные джунгли и постепенно из-за нехватки образования засасывало в болото самой распоследней софистики.

    Читать далее

    Дорогие друзья!
    Если вы обнаружили ошибку или неработающую ссылку, сообщите об этом в комментарии. Спасибо.
    Категория: Романы | Добавил: andy601 (2009-12-26)
    Просмотров: 801 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]


    Здесь можно заплатив около 20 рублей, купить мой последний роман "Пятый угол Вселенной". Автор финалист престижной литературной премии "Писатель года".